lover

Все началось с едва уловимой, но разъедающей душу трещины. Не с громогласной катастрофы, а с тихого, почти неслышного шепота тела, которое умоляло о пощаде. Алине, учительнице русского языка и литературы, привыкшей к хаотичным ритмам школьной жизни — бесконечным стопкам тетрадей, планам уроков и родительским собраниям, — эта новая усталость сперва казалась лишь следствием затянувшейся четверти. Но это было не просто изнеможение; это была вязкая, тягучая муть, окутывавшая сознание свинцовым покрывалом, сквозь которое с трудом пробивались лучи ясности. К ней прибавилось предательское ощущение ваты в ногах, их внезапное подкашивание, и головокружения, накатывавшие без предупреждения, от которых мир опрокидывался в зыбкое марево, а пол уходил из-под ног, словно палуба корабля, застигнутого в открытом море жестоким штормом. Она отмахивалась, заглушала состояние литрами крепкого кофе, убеждая себя, что стоит лишь дотянуть до отпуска, и силы вернутся, а туман рассеется.

Точкой невозврата, тем днем, когда трещина разверзлась в пропасть, стал самый заурядный вторник. Она стояла у доски, увлеченно рисуя мелом замысловатые связи между причастиями и деепричастиями, пытаясь зажечь в глазах восьмиклассников искру понимания. И в этот миг знакомый кабинет с портретами классиков поплыл у нее перед глазами. Белые меловые буквы расплылись в ослепительное, бессмысленное пятно, а нарастающий гул в ушах, похожий на шум приближающегося поезда, заглушил звук ее собственного голоса. Алина пошатнулась, ее пальцы инстинктивно впились в шершавый, прохладный край учительского стола, пытаясь удержать равновесие рушащегося мира.

— Алина Викторовна, вам плохо? — донесся сквозь гул испуганный, юный голос Степана с первой парты.

Мальчик подскочил к ней, его лицо, обычно озорное, сейчас было искажено тревогой. Он бережно помог ей опуститься на стул. Воздух медленно возвращался в легкие, а очертания лиц — в фокус. Ее окружало кольцо детских глаз — испуганных, растерянных, полных неподдельного участия. В тот день ее уроки закончились, не успев начаться. Завуч, взглянув на ее мертвенную бледность, без лишних слов настояла на том, чтобы она отправилась домой.

Вечером, собрав остатки сил, она попыталась достучаться до мужа. Артем, высокий, с атлетическим телосложением, только что вернулся из спортзала, его кожа источала запах свежести и дорогого геля для душа. Он излучал энергию и здоровье, и этот контраст с ее собственным состоянием был особенно болезненным.

— Артем, мне сегодня было так плохо, — прошептала она, пока он с аппетитом уплетал ужин. — В глазах потемнело, мир поплыл… Я чуть не потеряла сознание прямо перед детьми. Мне было до ужаса страшно.

Он даже не поднял головы от тарелки, его внимание было всецело поглощено куриной грудкой на пару.

— Переработала, солнышко, — бросил он, прожевывая. — Ужин, кстати, отличный. Я в душ, и потом еще ненадолго в зал — программу новую надо протестировать.

— Подожди, — остановила его Алина, и в ее голосе прозвучала несвойственная ей твердость. — Я говорю совершенно серьезно. Это повторяется. Мне кажется, мне нужно к врачу.

Артем наконец оторвал взгляд от еды, и в его глазах она прочла не тревогу, а откровенное, почти детское раздражение.

— Алин, давай без этого, а? — его голос стал резким. — Не выношу я этих разговоров про хвори. Мой дед, царство ему небесное, всегда говаривал: мужчине нужна рядом женщина здоровая, бодрая, с огоньком в глазах. Чтобы в доме был уют, а не лазарет. Отоспишься, и все как рукой снимет.

Он встал из-за стола, оставив после себя грязную тарелку, и направился в ванную. Щелчок замка прозвучал для Алины приговором. Она осталась одна посреди ярко освещенной кухни, и оглушила ее не столько его грубость, сколько леденящее, абсолютное безразличие, которым веяло от каждого его слова.

Пока Артем искал утешение на стороне, его отлучки из дома становились все длиннее и регулярнее. Он ссылался……Интересное продолжение ч‌у‌т‌ь‌ н‌и‌ж‌е